Вероятно,ударили по голове дубиной или деревянным мечом, этим обычным оружием дикарей; сейчас же накинулись на него еще двое или трое и принялись за работу: распороли ему живот и стали его потрошить.
Другой пленник стоял возле, ожидая той же участи.
Занявшись первой жертвой, его мучители забыли о нем. Пленник почувствовал себя на свободе, и у него, как видно, явилась надежда на спасение: он вдруг рванулся вперед и с невероятной быстротой пустился бежать.
Он бежал по песчаному берегу в ту сторону, где было мое жилье.
Признаюсь, я страшно испугался, когда заметил, что он бежит прямо ко мне. Да и как не испугаться: мне в первую минуту показалось, что догонять его бросилась вся ватага. Однако я остался на посту и скоро увидел, что за беглецом гонятся только два или три человека, а остальные, пробежав небольшое пространство, понемногу отстали и теперь идут назад к костру. Это вернуло мне бодрость. Но окончательно я успокоился, когда увидел, что беглец далеко опередил своих врагов: было ясно, что, если ему удастся пробежать с такой быстротой еще полчаса, они ни в коем случае поймают его.
От моей крепости бежавшие были отделены узкой бухтой, о которой я упоминал не раз, той самой, куда я причаливал со своими плотами, когда перевозил вещи с нашего корабля.
Что-то будет делать этот бедняга, подумал я,когда добежит до бухты? Он должен переплыть ее, иначе ему не уйти от погони.
Но я напрасно тревожился за него: беглец не задумываясь кинулся в воду, быстро переплыл бухту, вылез на другой берег и, не убавляя шагу, побежал дальше.
Из трех его преследователей только двое бросились в воду, а третий не решился: видимо, он не умел плавать; он постоял на том берегу, поглядел вслед двум другим, потом повернулся и не спеша пошел назад.
С радостью заметил, что два дикаря, гнавшиеся за беглецом, плыли вдвое медленнее его.
И тут-то я понял, что пришла пора действовать. Сердце во мне загорелось.
Теперь или никогда! сказал я себе и помчался вперед. Спасти, спасти этого несчастного какой угодно ценой!
Не теряя времени, я сбежал по лестнице к подножию горы, схватил оставленные там ружья, затем с такой же быстротой взобрался опять на гору, спустился с другой стороны и побежал наискосок прямо к морю, чтобы остановить дикарей.
Так как я бежал вниз по склону холма самой короткой дорогой, то скоро очутился между беглецом и его преследователями. Он продолжал бежать не оглядываясь и не заметил меня.
Я крикнул ему:
Стой!
Он оглянулся и,кажется, в первую минуту испугался меня еще больше, чем своих преследователей.
Я сделал ему знак рукой, чтобы он приблизился ко мне, а сам пошел медленным шагом навстречу двум бежавшим дикарям. Когда передний поравнялся со мной, я неожиданно бросился на него и прикладом ружья сшиб его с ног. Стрелять я боялся, чтобы не всполошить остальных дикарей, хотя они были далеко и едва ли могли услышать мой выстрел, а если бы и услышали, то все равно не догадались бы, что это такое.
Когда один из бежавших упал, другой остановился, видимо испугавшись. Я между тем продолжал спокойно приближаться. По, когда, подойдя ближе, я заметил, что в руках у него лук и стрела и что он целится в меня, мне поневоле пришлось выстрелить. Я прицелился, спустил курок и уложил его на месте.
Несчастный беглец, несмотря на то что я убил обоих его врагов (по крайней мере, так ему должно было казаться) ,был до того напуган огнем и грохотом выстрела, что потерял способность двигаться; он стоял, как пригвожденный к месту, не зная, на что решиться: бежать или остаться со мной, хотя, вероятно, предпочел бы убежать, если бы мог.
Я опять стал кричать ему и делать знаки, чтобы он подошел ближе. Он понял: ступил шага два и остановился, потом сделал еще несколько шагов и снова стал как вкопанный.
Тут я заметил, что он весь дрожит; несчастный, вероятно, боялся, что, если он попадется мне в руки, я убью его,как и тех дикарей.
Я опять сделал ему знак, чтобы он приблизился ко мне, и вообще старался всячески ободрить его.
Он подходил ко мне все ближе и ближе. Через каждые десять-двенадцать шагов он падал на колени. Очевидно, он хотел выразить мне благодарность за то, что я спас ему жизнь.
Я ласково улыбался ему и с самым приветливым видом продолжал манить его рукой.
Наконец дикарь подошел совсем близко. Он снова упал на колени, поцеловал землю, прижался к ней лобом и, приподняв мою ногу, поставил ее себе на голову.
Это должно было,по-видимому, означать, что он клянется быть моим рабом до последнего дня своей жизни.
Я поднял его и с той же ласковой, дружелюбной улыбкой старался показать, что ему нечего бояться меня.
Но нужно было действовать дальше. Вдруг я заметил, что тот дикарь, которого я ударил прикладом, не убит, а только оглушен.